Игра в классики Гл. 54

 -- Как  знать, -- сказал  Оливейра кому-то, кто не был Талитой. --  Как
знать, может, и не  ты сейчас выплюнула  в меня  столько жалости. Как знать,
может, на самом-то деле надо плакать от любви  и наплакать пять тазов  слез.
Или чтоб тебе их наплакали, ведь их уже льют, эти слезы.
     Талита повернулась к нему спиной и пошла к двери. А когда  остановилась
подождать его, в полном смятении, но все же чувствуя, что подождать его надо
непременно, потому что уйти  от него в эту минуту -- все равно что дать  ему
упасть в бездну (с тараканами и разноцветным тряпьем), она  увидела,  что он
улыбается  и  что  улыбка эта  -- не  ей. Никогда  она  не видела,  чтобы он
улыбался  так: улыбка  жалкая, но лицо открыто и обернуто к ней, без обычной
иронии, словно внимал  чему-то, что шло к нему из самой сердцевины жизни, из
той, другой, бездны (где были тараканы, разноцветное тряпье и лицо, плывущее
в грязной  воде), и  он, внимавший тому, что  не имело названия и заставляло
его  улыбаться,  становился ей ближе. Но поцеловал он не ее, и произошло это
не здесь,  в смехотворной близости от холодильника с мертвецами и от спящего
Ману.  Они как будто  добирались друг  к другу  откуда-то  совсем  с  другой
стороны,  с другой стороны самих себя, и  сами  они тут были ни при чем, они
словно  платили  или  собирали  дань  с других, а  сами  были  всего-навсего
големами неосуществимой  встречи  их хозяев. И Флегрейские  поля, и  то, что
Орасио бормотал насчет спуска  вниз, -- это  представлялось такой нелепицей,
что и  Ману, и все, что  было Ману,  и все,  что  находилось на уровне Ману,
никак не  могло  в  этом  участвовать;  тут  начиналось  иное: все равно как
гладить голубя, или встать с постели и  приготовить лимонад  дежурному, или,
поджав ногу, прыгать с камешком из первой  клетки во вторую,  из второй -- в
третью. Каким-то образом  они  вступили  в  иное,  туда, где можно одеться в
серое, а быть в розовом, где можно давным-давно утонуть в реке (а это не она
так думала)  и появиться ночью  в  Буэнос-Айресе, чтобы на клетках классиков
воспроизвести образ того, к чему  они только что пришли: последнюю клеточку,
центр  мандалы,  головокружительное древо  Иггдрасиль, откуда можно выйти на
открытый берег,  на  безграничный простор, в мир,  таящийся под ресницами, в
мир, который взгляд, устремленный внутрь, узнает и почитает.